Хорошего дня!
КП Беларусь

Писатель Альгерд Бахаревич: Люди хотят истории успеха, но серьезная литература - о лузерстве

Автор 900-страничного романа «Сабакі Еўропы» рассказал «Комсомолке» о своей книжной автобиографии из «лихих 90-х» и объяснил, почему провинциальность нашей литературы - это нормально

Альгерд Бахаревич полностью посвятил свою жизнь литературе. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

Альгерд Бахаревич за 20 лет из резкого авангардиста, подающего надежды литератора стал современным белорусскоязычным прозаиком номер один. Правда, на самой заметной в Беларуси премии Гедройца он уже четвертый раз получает второй приз. Его активно переводят на другие языки. С завидной регулярностью Альгерд выпускает романы, где говорит о нашей современности с болью и иронией. Его тексты - это острый срез жизни его поколения 40+, выросшего на изломе эпох. Именно в нем оказалось особенно много людей, так и не устроившихся в жизни…

После выхода «Сабак Еўропы» (название - метафора малых народов в европейском сообществе) писатель решил сделать перерыв и неожиданно написал автобиографическую книгу «Мае дзевяностыя».

Писатель уверен, что провинциальность нашей литературы - это нормально. Фото: Юлия ТИМОФЕЕВА

- Новая книга – это подведение своеобразной черты под 1990-ми и попытка их заархивировать ?

- «Мае дзевяностыя» - это попытка их вернуть: себе, читателю, культуре. Вернуть, чтобы разобраться и наконец-то увидеть в них самих себя, вернуть уважение к тем временам. Девяностые вроде бы и были, но как бы ничего после себя не оставили, кроме стереотипов и модной ностальгии: «лихие», «тяжкие», «а вот «Старажытнае», какой портер вкусный был». Юбки, джинсы, мультики... А глубже – вроде бы и ничего. Мне кажется, наше современное восприятие тех лет как-то очень ограничено. Может, нам не хватает понимания того, насколько это было революционное, свободное, веселое и важное время. У нас каждое новое поколение начинает все с чистого листа (или думает, что начинает). Мало кто из них знает, какие сумасшедшие, эпатажные художественные акции тогда будоражили Минск, сколько людей ходило на литературные вечера и концерты, как стремительно менялась тогда культура, как бурлил центр города во время митингов, какие грандиозные сдвиги происходили в мозгах, какие мы все были наивные, дикие, глупые и талантливые, и какая замечательная была на вкус эта неуправляемая, долгожданная свобода. Мы учились быть людьми, учились быть белорусами, учились быть европейцами, гражданами независимого государства. И это было круто. Инерция тех лет до сих пор спасает страну.

Кто его знает, почему на месте всего этого сейчас серое пятно. Я думаю, все связано с тем, что 90-е были каким-то переходным периодом: цифровая эпоха у нас только начиналась, поэтому интернет не смог освоить то время, а чего нет в сети, того вообще не существует. А может, виноват стыд. Сейчас мы больше потребители, чем романтики, мы более циничны, более хитры. А тогда мы были все какие-то влюбленные первооткрыватели, искренне злые на себя и очень живые.

Автограф-сессия "Маіх дзевяностых" оказалась многолюдной. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

В «Маіх дзевяностых» я рассказываю о себе. Но стараюсь рассказать так, чтобы и читатель вспомнил себя самого в те годы, узнал и почувствовал странный укол в сердце. А еще это книга о городе, которого уже нет. О Минске моей юности и молодости.

- Как думаете, насколько ваше изложение тех событий близко вашему поколению? И придется ли оно по душе поколению ваших родителей?

- Да, наверное, эта книга для тех, кому сейчас 25-45. Те, кто старше, скептически улыбнутся – им в то время надо было много работать, как-то крутиться, чтобы выжить. А я про книжки, про клубы, про ночные прогулки, про белорусский язык, про какие-то тени, страхи, надежды… Те, кто моложе, многого не поймут. Настоящий интерес к прошлому, даже недавнему, просыпается только после 25-30 лет. Я понимаю, что мои девяностые не очень-то типичны, я все их провел в Минске и занимался преимущественно тем, что шлялся по городу, читал умные книжки, писал стихи, знакомился с разными фриками, пил, курил и орал в микрофон неприличные песенки. И думал, все время думал. Но вот этот город… Город М. Мне кажется, он и есть тот ключ к пониманию книги читателем любого возраста и с любым опытом. Главное, чтобы он был минчанином, этот читатель, пусть не по месту рождения, но по духу.

Бахаревич подписал не один десяток экземпляров своей новой книги за несколько часов автограф-сессии в "Академкниге". Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

- По опубликованным в сети частям складывается впечатление, что этот текст рождался очень легко, ведь все коллизии – реальны, ничего придумывать не надо, а совпадение с конкретными людьми – умышленно.

- «Мае дзевяностыя» - действительно автобиографическая книга, там практически все – так называемая правда. Но, во-первых, любое написанное слово несет в себе зерно лжи, литература и есть искусство тонкого обмана, даже нон-фикшн. Текст не может быть до конца правдивым, потому что он никогда не объективен. Хороший писатель никогда ничего не договаривает до конца. А во-вторых, я был бы не я, если бы не расставил в тексте ловушки: есть в «Маіх дзевяностых» страницы, которым верить нельзя, и мне интересно, поймет ли это читатель. Скажем так, эта книга - моя версия избранной мной правды.

- Ваши персональные 90-е – это Шабаны. За этим минским спальником ходит дурная слава криминогенного района...

- Начало 90-х – да, я учился в школе в Шабанах и редко выезжал дальше Шариков. Но стоило мне поступить в педагогический, как я по-настоящему открыл для себя город и пропадал в нем днями и ночами. Конечно, Шабаны и тогда никуда не делись, я жил в них до 2000-го. Все 90-е прошли под их окрики, под тусклыми лампочками их подъездов, под их мат-перемат, под их промышленные симфонии. В школе я был скорее фриком, таким не от мира сего, неправильным пацаном. Читал книжки, играл в футбол, осваивал гитару, а кулаки… Я уже тогда понял, что кулаки не спасут, если у тебя нет осознанного чувства внутренней свободы, желания сопротивляться системе. И культивировал в себе непохожесть на других (и белорусский язык здесь был очень кстати), развивал в себе сумасшествие, и за это мне иногда здорово доставалось от гопников. Но чем старше я становился, тем меньше меня трогали. В Шабанах у меня были друзья, в комнате книги и гитара, в шкафу – все эти панковские прикиды, в голове все время звучали Игги Поп или «Секс Пистолз», и вот с этим всем я выходил в мои Шабаны и никогда не знал, чем это закончится, дракой с зомби или разговором по душам о панк-роке с каким-нибудь местным «авторитетом».

Бахаревич и его "...Дзевяностыя". Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

- Когда говорят о 1990-х, часто употребляют слова «черные», «темные» - для вас они, кажется, по крайней мере были веселыми. Скажем, вы успели попеть панк-рок…

- Для меня 90-е и правда веселые, бессонные, дикие и очень творческие. Творить я тогда не переставал ни на минуту, все время что-то писал, наигрывал, мне было с кем поделиться, хватало очень талантливых друзей. Команду под дурацким по теперешним временам названием «Правакацыя» мы с приятелями создали сразу после школы. И сейчас я считаю, что это было самое бессмысленное, самое веселое и самое разрушительное из занятий в моей жизни. Где мы только ни репетировали, где только ни выступали… Я писал тексты, выл и хрипел их в микрофон под аккомпанемент моих замечательных музыкантов, иногда играл сам, на гитаре, а в других проектах и на басу. Сколько времени и сил было на это потрачено, страшно подумать! А можно было научиться чему-то стоящему, что кормило бы и грело сейчас. Выучить как следует английский, профессией какой-нибудь овладеть, деньги начать копить, на квартиру, или вообще за границу уехать, пока молодой. Заграница меня настигнет только в 2006-м. А я вместо этого писал стихи по-белорусски, читал «Улисс», заливался дешевыми алкогольными напитками и по вечерам кричал такой же пьяной публике свои песни.

Альгерд был вокалистом панк-группы "Правакацыя" как раз в 1990-х. Фото: Личный архив

- А когда и для Беларуси, по вашему мнению, реально закончились 90-е – не календарные, а ментальные?

- Когда в каждом уважающем себя доме появился интернет, когда люди перестали читать книги, когда стало можно купить все (были бы деньги). Когда общество перестало думать и начало развлекаться и потреблять. Когда «Макдональдс» перестал быть самым крутым местом для молодежи в Минске. Когда… Но, наверное, и этого достаточно.

Бахаревич говорит, что автобиография родилась в паузе после эпопеи "Сабакі Еўропы", которую писатель считает своим потолком на данный момент. Фото: Архив

«БОЛЬШИНСТВУ КАЖЕТСЯ: ЗАСЛУЖЕННОЕ ЗАБРАЛИ У НИХ И ДАЛИ УСЛОВНОМУ БАХАРЕВИЧУ»

- Когда я учился в педуниверситете, при упоминании о Бахаревиче-студенте некоторые преподаватели разве что не крестились. Вы ведь были тогда в рядах литературных революционеров. А революция в белорусской литературе 90-х – начала нулевых удалась?

- Это хорошо, что они крестились. Надеюсь, и сейчас крестятся. Конечно, революция удалась. Благодаря ей белорусская литература прежней уже никогда не будет. Смелость, эксперимент, новый язык, новые формы, ориентация на Запад, вписанность нашей литературы в европейский контекст, вот что в ней появилось, а главное – совсем другое отношение к слову. Слово перестало быть святыней, сакральным символом истины, как ее понимали какие-то идеологические идолы прошлого. Белорусская литература пришла к тому, к чему все другие уже давно пришли: к пониманию власти языка над автором, к противостоянию автора в первую очередь с текстом и обществом, а не с какими-то давно умершими или воображаемыми врагами нашей земли. Те, кто совершал литературную революцию 90-х, уже давно живые классики. Белорусская литература очень поумнела и осмелела, стала гораздо разнообразнее и бросила наконец-то играть в великую святую, наставляющую народ. Конечно, всяческие графоманы могут сколько угодно кричать, что литература – это они, и что именно они хранят традиции прошлого. Но настоящая современная литература живет в независимых издательствах, маленьких книжных, в вольном интернете, у нее невысокие тиражи, зато каждый ее читатель – настоящий.

Другое дело, что все мы живем во времена, не очень благоприятные для литературы как искусства. И это не только белорусская проблема, весь мир это чувствует. Везде читают меньше, везде немассовая литература продается небольшими тиражами, везде нон-фикшн читают больше, чем беллетристику, везде проблема с поэзией (люди просто разучились читать стихи). От него, этого мира, и его вызовов не спрячешься - даже в Беларуси. Будущее, как и настоящее, нельзя отменить или отмахнуться от него.

Альгерд Бахаревич был одним из сооснователей литературного движения "Бум-Бам-Літ", а в руках у него легендарный тазик - символ этих литературных реформаторов. Фото: Личный архив

- Вы так давно в литературе (уж извините), что десятилетия три-четыре назад наверняка уже были бы главредом толстого литературного журнала или кем-то вроде этого, а ваше творчество уже изучали бы в школе. Но вы уверенно находитесь в литературном андеграунде и, кажется, не собираетесь его покидать. Неужели вам не тесновато в такой среде?

- Оставаться нонконформистом для меня важно, я горжусь тем, что не вписываюсь ни в какие схемы. Но та очень скромная литературная известность, которая у меня есть, сложно конвертируется во что-то, кроме символического капитала. С одной стороны, по моим книгам пишут научные работы и критику, и в Беларуси, и за рубежом, мои тексты переводят в разных странах, меня часто приглашают в качестве эксперта, я ощущаю и востребованность, и читательский, и издательский интерес, постоянно получаю разные предложение о сотрудничестве. И действительно очень много работаю, как бы ни казалось кому-то, что все это падает на писателей с неба.

С другой стороны, те, кому кажется, что у них в руках власть над литературой, стараются таких, как я, просто игнорировать. Это касается и государственных структур, и независимых тоже. Люди завидуют и, само собой, боятся. И еще здесь играет роль так называемая «культура бедности» - в белорусской культуре большинству кажется, что им что-то недодали, что-то, ими заслуженное. А почему недодали? Потому что забрали у них и дали условному Бахаревичу или еще кому-то. Кто забрал, что недодали?.. Люди верят в какие-то тусовки, кланы… Все это смешно и отвратительно. Ну, и еще одна важная вещь. Я не представляю себя, например, на государственном телевидении. Оно годами делает вид, что меня здесь нет и не было. А для меня нет его, и если бы меня даже пригласили туда, я бы отказался. Такие вот параллельные миры. И, опять же, речь не только обо мне. Вообще всех «неправильных» литераторов для государства не существует.

Бахаревич за одно поколение стал одним из самых авторитетных белорусских писателей. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

Редактировать хороший интернет-журнал меня никто пока не приглашал. Не знаю, хотел бы я этого, хоть потребность в таком журнале есть, а журнала, который бы интересно рассказывал именно о современной литературе, в Беларуси нет. Есть хороший интернет-журнал «ПрайдзіСьвет», с которым я сотрудничаю, но это журнал переводной литературы. А вот преподавать литературное письмо, учить писать и читать тех, кто этого хочет, я бы, наверное, не отказался. В литературе я действительно уже давно, пора делиться тем, что умею. Вот интересно, нашлись бы желающие?

- Лет пять назад вы признались, что на проценты от изданных книг можете жить, не искать параллельную занятость или приработок. Сейчас ситуация не изменилась? Что такое для вас финансовая независимость – если не в абсолютных цифрах, то в возможностях?

- Нет, не на проценты, это только малая часть. Проданные книги, публикации самых разных текстов в журналах и на сайтах, колонки, переводы, авторские права, выступления на дискуссиях и фестивалях, изредка случающиеся писательские стипендии, иногда премии – всего этого хватает только на очень скромное существование. Еда, одежда, книги, сигареты, крыша над головой - вот и все. Но действительно, ничем кроме литературы и связанных с ней дел я не занимаюсь. Это мой выбор – бедность в обмен на свободу. Это может показаться странным, но меня и правда всегда мало волновало материальное благополучие. Таким уж меня воспитали прочитанные в юности книжки. Стивен Дедал был беден. Сам Джойс был беден. Все хорошие писатели были бедны и только в какой-то момент, очень поздно, перед ними начинал брезжить призрак благосостояния. Значит, этот момент еще не пришел, значит, я еще не написал стоящей книжки.

А может, и зря я не думаю про деньги. Но денег всем не хватает, не только писателям. Их даже богатым людям не хватает. И не хватает больше, чем мне.

Альгерд Бахаревич говорит, что сознательно выбрал относительную бедность в обмен на свободу, нонконформизм. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

- Периодически на совещаниях по вопросам культуры звучит фраза в духе положите на стол «Войну и мир» - и государство вас поддержит. Вот, появились «С абакі Еўропы ». По масштабу охвату проблем современного мира и конкретного человека, как и по 900-страничному объему вполне сопоставимо. Может, это вариант, когда андеграунд и официальная культура соприкасаются, как случилось с постановкой по «Шабанам» в Купаловском театре?

- Я думаю, что культура в представлении государства и культура в моем представлении – это две совершенно разные культуры. И мне мой вариант нравится значительно больше. Государство делает вид, что независимой культуры нет. А нередко, когда игнорировать ее не получается, начинает ее запрещать. Спектакль в Купаловском получился благодаря таланту и смелости отдельных конкретных людей, которые не делят писателей на правильных и неправильных. В нашей стране все всегда зависит от конкретных людей, их внутренней свободы и желания что-то делать.

А «Сабакі Еўропы» - очень успешная и важная (по крайней мере, для меня) книга, но государство ничего о ней не знает. И не знает не потому, что никто не сказал, а потому, что не хочет знать о не относящейся к нему современной литературе. Через пару месяцев в московском издательстве «Время» выйдет русская версия «Сабак…» - может, это что-то и изменит. Но мне от государства ничего не нужно. Вообще ничего.

- Но уже четвертый раз на единственной более-менее присутствующей в поле зрения белорусского общества писательской премии Гедройца у вас второе место. Порой с таким ранжиром можно соглашаться, порой, как с «Сабакам і Еўропы» - остается только удивляться. А вам каково это вечное серебро? В 2018-м для вас все было настолько очевидно, что вы с супругой смотрели онлайн-трансляцию в книжном через дорогу от зала, где проходила церемония?

- «Сабакі Еўропы» в прошлом году получили четыре премии, из них две имели, так сказать, финансовую составляющую. А одна, эта самая вторая премия Ежи Гедройца, означает, что мы с женой снова едем на остров Готланд, что совсем нас не удручает, скорее наоборот. После церемонии я наконец понял, что первую премию не получу никогда, какую бы книгу ни написал, поэтому больше в премиальной гонке участвовать не буду, о чем уже объявил всем причастным и интересующимся. Хватит биться головой о стену.

«Сабакі Еўропы», повторюсь, - моя лучшая книга, в которую вложено очень много, слишком много. Конечно, от того, что твой труд не оценили, ни доверия к людям, ни желания работать дальше у меня не прибавилось, как и здоровья. Премии – большая психологическая нагрузка, которая мешает писать. Они рассорили стольких людей, что ими агрогородок можно заселить. А я… Я болею литературой, живу и дышу ей, поэтому все связанное с литературой принимаю близко к сердцу. И именно поэтому мы с женой решили дождаться решения жюри, сидя за вином среди книг в книжном магазине «Логвінаў» - вид книг, пусть и чужих, очень успокаивает. В мире столько вещей, более важных, чем все премии вместе взятые. Да и Читательская премия, которую я получил за «Сабак…» (поклонники творчества Бахаревича собрали деньги на нее через краудфандинг в интернете – Ред.), была очень важной – мои читатели меня поддержали. Есть для кого работать дальше.

В Беларуси и за рубежом прошло несколько презентаций "Сабак Еўропы" Альгерда Бахаревича. Фото: Личный архив

- Несколько лет назад вы сказали, что главную книгу еще не написали. «Сабак і Еўропы » на 900 страниц что-то изменили в этом плане?

- Этот роман я считаю лучшим, что у меня получилось за двадцать лет. На сегодня это мой потолок, самый высокий уровень, на который я способен. Хотя когда я начал переводить его на русский, то понял, что недостатков в нем тоже хватает. Начал переписывать, в итоге получился еще один роман «Сабакі Еўропы», русская версия… Там немного другой текст, особенно ближе к концу, другие стихи - там все лучше сделано. Но ощущения, что после «Сабак…» можно остановиться, нет. А вот то, что история «Сабак…» только начинается, я чувствую. В них столько всего, что читателям, критикам и исследователям хватит надолго. Эту книгу еще только начинают по-настоящему читать. Тираж уже раскуплен. Хоть в Беларуси принято считать, что книга начинает жить после выхода, а кончает жизнь самоубийством после церемонии вручения премии Гедройца. Я с таким сценарием категорически не согласен. Я слишком много отдал этому роману.

«Сабакі Еўропы» - роман обо всем. Обо мне, о вас всех, о Беларуси, Европе, мире, национализме, иллюзиях, любви, поэзии, ненависти, языке, власти, манипуляциях, о Минске, о нашей силе и слабости, о сексе и о смерти, о литературе и волшебстве… После такой работы я просто должен сделать паузу. Из паузы получились «Мае дзевяностыя».

«СЕРЬЕЗНАЯ ЛИТЕРАТУРА ВСЕГДА БУДЕТ ЛЕЗТЬ ТУДА, ГДЕ ТЕМНО И СТРАШНО, ГДЕ ВСЕ ОБРЕЧЕНО»

- Школьный курс литературы, в идеале, нацелен на то, чтобы учить взаимоотношениям, ценностям. А современная литература в принципе должна чему-либо учить или что-то прививать?

- Раньше я сказал бы, что нет: литература никому ничего не должна, она самодостаточна, любая дидактика ее портит, а прививки – не ее дело. Но теперь я думаю, что литература все же нас учит: сама по себе, уже тем, что она вообще есть. Вдумчивое чтение хорошей литературы – это уже акт свободы, пример критического отношения к миру и людям, пример того, как творчество меняет и самого творца, и того, кто поддается его чарам. Человек, внимательно, сначала в одиночестве, а потом в компании таких же, как он, людей прочитавший хорошую книгу прозы или поэзии, неизбежно меняется и становится более свободным. Им труднее манипулировать, его не так просто поработить, его ум становится острее, литература развивает чувство собственного достоинства. Даже язык читающего книги человека меняется. Значит, дело не в том, учит ли школьный курс литературы чему-то дельному. А в том, что за книги читают школьники. Надо давать им хорошие тексты старых и современных мастеров. Плохая литература никогда не научит ничему хорошему. Хорошей литературы за последние столетия много было написано в Западной Европе и Америке, вот на ней бы и сделать акцент.

Альгерд со своим немецким переводчиком Томасом Вайлером в Берлине. В центре внимания – 900-страничные «Сабакі Еўропы». Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

- Кстати, вспоминая ваше образование учителя белорусского языка и литературы – вам в принципе характерно преподавать, указывать, наставлять?

- Кто я такой, чтобы кого-то наставлять? Я просто писатель, только и всего. Единственное, в чем я могу показать пример – как не предавать любимое дело. Я окончил БГПУ не потому, что мечтал стать учителем. А скорее потому, что в последние годы существования СССР заболел тем, что называется «беларускае адраджэньне». Мне хотелось быть там, где звучит белорусский язык и где понимают Беларусь и ее боль, ее историю, где строят новую страну. Утраченные иллюзии… Нет, преподавать и наставлять я не люблю, сколько живу – всегда отказывался от этой роли, как и от руководящих должностей. Наставления означают отвественность за тех, кого наставляешь. А мне нравится одиночество - вместе с человеком, которого я люблю. А еще я люблю литературу. Будь у меня место преподавателя в школе письма, я, наверное, с удовольствием это делал бы - работал бы с чужими амбициями и сам воспитывал бы себе новых врагов.

- В советское в центре романа обязательно был герой или даже так - Герой. А сегодня в центре внимания многих литераторов – откровенный лузер. Герои уже не нужны, они не вызывают доверия или это отражение усредненного портрета читателя интеллектуальной книги?

- Хороший вопрос. Да, насчет советского времени вы правы. Поэтому литература, которая пришла вслед за советской, была востребована – она наконец-то дала читателю его самого, обычного человека, раздавленного обстоятельствами, государством, своей собственной проклятой экзистенцией. Бывшему советскому человеку читать о себе было приятно. Но теперь мы наблюдаем возвращение к Герою. Теперь люди снова хотят «истории успеха», «истории со счастливым концом», истории, где хороший и положительный герой побеждает зло. Сильный герой – или героиня. И читателя раздражает этот старый лузер, которого ему подсовывают, как он думает, по привычке или от недостатка мастерства. Наверное, поэтому так изменилось отношение к современной литературе: что, опять? Опять эта чернуха, это нытье? Дайте нам сказку. Вдохновите на то, чтобы жить. Но в том-то и дело, что на самом деле ничего не изменилось. Человек как был несчастен, так и остался, как был счастлив несмотря ни на что, так и старается быть счастливым, хоть знает, что ничего у него в итоге не получится. Серьезная литература всегда будет говорить о лузерстве, о неудаче и несчастьях, всегда будет лезть туда, где темно и страшно, где все обречено, всем больно и все умрут. Но и о том, что в мире есть нежность и достоинство, свобода и надежда, литература будет говорить тоже, просто для сказки это слишком сложно. Если кто-то хочет Могучего и Красивого Героя – его нужно искать в другом месте, не в хорошей литературе уж точно.

Альгерд - частый гость на литературных фестивалях. Здесь он на фестивале "Остров Европа" в украинской Виннице. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

«КОМУ В ЛИТЕРАТУРНОМ БИЗНЕСЕ НУЖНЫ ЗАГАДОЧНЫЕ БЕЛОРУСЫ С ИХ ТРАВМАМИ? ВСЕ ТРАВМЫ УЖЕ РОЗДАНЫ»

- Не один год вы жили за границей по различным писательским программам, выезжали в резиденции по итогам премии Гедройца. Ч ерез такие форматы прошли многие неформальные современные писатели Восточной Европы. А литература наших широт и вправду интересна на Западе?

- Белорусских писателей, которые ездят по резиденциям, можно пересчитать по пальцам. Обеих рук. Тех, которых переводят, тоже. Еще и пальцы останутся…

На Западе всякая литература интересна – особенно если она подтверждает их стереотипы относительно того кусочка Восточной Европы, который писатель представляет. Те, кто не хочет этим заниматься, не хочет работать на стереотипы, попадает в очень интересный мир. Мир людей, которые действительно любят литературу. Хорошие переводчики в поисках хорошего текста, маленькие независимые издательства, чтения на камерных фестивалях, небольшие города и провинциальная литературная Европа, которую не видно из окон крупных издательских концернов. Здесь, в этой маленькой Европе, люди действительно любят литературу. Мне этот мир нравится больше, чем мир больших окололитературных акул с их постоянной нацеленностью на бестселлеры, политику, игру на читательских предрассудках...

Я и вообще белорусская литература для них не интересны, пока мы пишем о своем и для себя. Нас не продашь – кому нужны загадочные белорусы с их травмами? Все травмы уже розданы, очередь больше не занимать. Да они о нас практически ничего и не знают там, на Западе. Удивляются, что у нас свой язык… Каждый белорусскоязычный писатель, едущий читать свое на Запад, должен быть готов к вопросам типа «Как там Лукашенко?», «Почему вы пишете на белорусском?» Пишите на русском и о диктатуре! И тогда, может быть… Мне это не интересно.

Можно, конечно, вспомнить замечательную Светлану Алексиевич, но до совсем недавнего времени люди на Западе были убеждены, что она – российская писательница. Сколько лет прошло, пока они что-то начали понимать. Белорусской литературе не хватает переводов. Без них о нас и дальше ничего знать не будут. Тем более их не хватает беларусскоязычной литературе. В мир ее выведут только переводчики. И говоря «мир», я имею в виду нашу Европу – англосаксонско-американский литературный космос сам собой вполне доволен и чужие ему не очень интересны.

Альгерд Бахаревич и Юлия Тимофеева из тех белорусских литераторов, кого переводят за границей. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

- Несколько лет назад вы выставили «Гамбургск і рахунак» всей белорусской литературе – жестко прошлись по всему пантеону белорусских классиков. Помнится, особенно возмущал публику Янка Купала, ставший Каянам Лупакой – однажды анонимный оппонент даже перешел в рукопашную. Эта книга тоже была своеобразным актом архивации прошлого?

- «Гамбурскі рахунак» - это что-то среднее между Книгой мёртвых и читательским дневником. Я просто прочитал (и перечитал) белорусскую классику как человек, как профессиональный читатель ХХI века - и попытался отделить то, что останется, от того, что вполне можно (а иногда и нужно) забыть. Эта книга очень изменила меня самого – я заново открыл для себя Мрыя, Адамчика, Стрельцова, на мой взгляд, это лучшее, что у нас было в ХХ веке. Если, конечно, не считать Богдановича, «дореволюционного» Купалу, Коласа, Максима Горецкого. Мир героев «Гамбургскага рахунка» - мир давно ушедший, но оставивиший нам некоторые ритуалы, которые продолжают жить в литературе, и идолов, которым поклоняется общество, потому что должны же мы кому-то поклоняться - как же без поклонов, мы ж пропадем все…

После «...Рахунка» о нашей литературной классике наконец-то стали говорить вменяемо, без истерик и придыханий. Тот период сразу после выхода книги запомнился мне как большая победа над так называемыми консерваторами, которые явно не ожидали такой поддержки в мой адрес. Меня тогда поддержало столько людей… Писали, звонили, благодарили. И до сих пор пишут: спасибо за книгу, после нее я перечитал все, что нашел белорусского в библиотеке. Была поддержка и от тех, от кого я поддержки не ожидал. А еще о «Гамбургскім рахунку» было написано столько текстов, что можно отдельную книгу издавать – и это очень хорошо, такого всплеска рефлексии нам тогда очень не хватало.

Среди успешных книг Бахаревича последних лет - "Белая муха, забойца мужчын", "Гамбургскі рахунак" и "Дзеці Аліндаркі". Фото: Личный архив

- Как считаете после написания «Гамбургскага рахунку», наша литература у нас и в мире скорее недооценена или оценена по заслугам? И какое место в ее контексте отводите Альгерду Бахаревичу?

- Нам надо понять, что наша литература – маленькая. Провинциальная. Одна из восточноевропейских, сравнимая по масштабу с албанской или македонской, но уж никак не с английской или французской. И что в этом ничего трагического нет, все самое интересное всегда рождалось в провинции. Вот мои любимые писатели, я их называю старыми мастерами: Кафка – из провинциальной Праги, не из Вены, не из Берлина; Джойс – из Дублина, не из Лондона. Набоков – вообще эмигрант, как и Джойс, маргинал, оторванный от империи и имперского языка. Вспомним латиноамериканский бум, Турцию.. И что на мировой канон мы повлиять не можем, нужно понять тоже. Правила устанавливаем не мы. Бороться с Америкой и Британией, имея на вооружении наш небольшой белорусский язык, не имеет смысла. Зачем? Пусть они там пишут свою «великую» литературу, а мы здесь будем писать свою, маленькую – о своем, о нашем здесь и сейчас. И не хуже них. Мы европейцы, представители «другой» Европы. Важнее, чтобы нас поняли, прочитали и признали такие же «собаки Европы», как мы. В том смысле из «больших» литератур на такое способны пока только немцы, они о Восточной Европе не забывают. И самое время использовать переводы на русский, переводчиков с русского в тысячу раз больше, чем с нашего языка.

А какое место кто займет в литературе – никто не может сказать при жизни писателя. Обычно это становится ясно только тогда, когда нас уже нет на свете. Думаю, что меня забудут, довольно легко и безболезненно. Только вот мне на это будет уже наплевать.

Альгерд Бахаревич, говоря о месте белорусской литературы в мире, выбирает маленькую Европу с ее камерными фестивалями и независимыми издательствами, а не акул литбизнеса. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

«ЕСЛИ ВЛЮБЛЕН, ТЫ БУДЕШЬ СИЛЬНЫМ, НЕЖНЫМ И НУЖНЫМ»

- Интересно, а как на ваши книги, на вашу писательскую профессию реагирует дочка? Эта тема в принципе среди ваших точек соприкосновения?

- Дочке в этом году исполнится пятнадцать лет. Она живет в Гамбурге и знает, чем я занимаюсь. Но о моих книгах мы с ней почти не говорим. Наверное, это время рано или поздно придет. В июне выйдет моя эссеистика по-немецки, обязательно пошлю дочке книжку. Писатель – профессия, дающая определенные преимущества: например, можно хотя бы немножко посмотреть мир, познакомиться с людьми из самых разных стран. Некоторые причисляют к плюсам еще и публичность, иллюзию славы, но это зря. Вот и все. Так что не знаю, гордиться ли она отцом. О чем мне и правда стоит подумать – так это о том, как поддержать дочь. В этом возрасте поддержка очень важна.

- Альгерд, у вас за последнее время сложился новый брутально-загадочный образ. Во взгляде появилась магия, былую неуверенность сменил, уж извините за выражение, некий «мачизм». Это я услышал от одной вашей преданной читательницы. От другой же услышал даже такое: Бахаревич с виду стал «ласковым и нежным зверем» почти голливудского плана. За переменами в вашем имидже стоит ваша супруга, поэтесса и переводчица Юлия Тимофеева? Возможно, тут самое место для небольшой love story

- Юле я очень многим обязан. Возможно, и образ тоже в чем-то ее заслуга. Я не знаю, не думал об этом. Хоть всегда считал, что писатель должен выглядеть стильно, не хуже рок-звезды… Если человек счастлив и влюблен, если он занимается любимым делом и чувствует себя свободным, то он всегда будет излучать уверенность в себе, будет сильным, нежным и нужным. С Юлей я чувствую себя именно так. К тому же мы с Юлей часто видимся с коллегами из разных стран и это тоже как-то влияет, наверное.

В 2013 году я приехал в Минск из Гамбурга, где у меня все было очень плохо. Приехал на пару недель, одним чудесным июньским днем встретил Юлю – и вот уже шестой год мы вместе, и она уже пять лет моя жена. Очень талантливая, умная и красивая жена и лучший друг, которым я очень горжусь. Вот такая love story.

Одной из лучших форм одиночества Бахаревич называет одиночество с любимым человеком. Фото: Сергей ШУПА из личного архива

- Вы очень часто выступаете, появляетесь на публике вместе с Юлией – кажется, у вас стопроцентное попадание интересов. Но творчество-то у каждого свое – как удается разделить эту сферу в быту, чтобы никому не было обидно?

- Мы всегда работаем в разных комнатах. И делимся друг с другом тем, что получается. Правда, в Париже, когда я получил там стипендию, у нас на двоих была студия, никаких перегородок, всегда на виду друг у друга, но и там проблем не было. Как не было их и в Берлине, где комната тоже была одна… Если люди уважают творчество друг друга, они очень хорошо понимают ценность и важность одиночества и чувствуют, когда надо стать призраком, а когда можно снова вернуться в человеческую кожу.

- И вот опять же о впечатлении: вы теперь на публике близки к образу светского льва от литературы. А вне культурного и литературного контекста Альгерд Бахаревич часто перевоплощаетесь в Олега Ивановича или Олежку, которые периодически всплывают в ваших книгах? Чтобы решить бытовые вопросы, к примеру, убрать дома или помыть посуду.

- У Юли есть очень хорошее стихотворение об имени. Вот строчки из него: «Каму належыць маё імя? Ня мне дакладна». Я уверен, что большинство из нас очень мало знает о себе самих. Для меня этой границы между Альгердом, Олежкой, Олегом Ивановичем давно уже нет, я сам не знаю, кто я в данный момент, все маски перепутались. Даже когда я готовлю и мою посуду (а это случается каждый день), все равно чаще всего думаю о литературе. И наоборот, когда я пишу, точно знаю, что в этот момент я кто-то другой, не Альгерд, не Олежка, не Олег Иванович, кто-то вообще другой. Может быть, литература – это тоже попытка понять, кто я на самом деле, кто мы вообще все такие, какие мы, откуда, куда идем.

Бахаревич говорит, что всегда считал: писатель должен выглядеть не хуже рок-звезды. Фото: Юля ТИМОФЕЕВА

На фото из архива "КП" Альгерд Бахаревич в своем прежнем имидже.Фото: Сергей ГАПОН

- Может, как раз для того, чтобы избежать этих столкновений с действительностью вы и придумали язык бальбута, с которого теперь даже переводят на белорусский (см. А В ЭТО ВРЕМЯ – Ред.)?

- Бальбуту придумал один из персонажей «Собак Европы». Придумал, чтобы иметь язык, который будет принадлежать ему одному. И я его понимаю: дух захватывает, когда представишь, что никто в целом мире тебя не понимает, что есть только один человек, владеющим целым языком, и этот человек ты. Это же так красиво и так страшно. Но создатель бальбуты забыл, что нельзя делиться красотой, красота – тайна. Расскажи о ней другому – и она померкнет.

Вот и с литературой так. Идеально было бы писать на языке, которого никто не понимает, писать для себя самого. Это была бы самая лучшая литература – свободная от зависти, интерпретаций, мучений, всей этой чертовой зависимости. Ей не нужно было бы придумывать имена, и себе тоже не нужно. Такой литературе не нужны никакие Альгерды и Олеги, никакие Купалы, Кафки и Камю, никакие критики, премии, стипендии, лишние слова… Творчество в чистом виде. Но как только ты сказал что-то другому что-то очень важное для самого себя – ты попадаешь под власть языка, под власть имен и законов, ты начинаешь зависеть от понимания других, ты вынужден говорить так, чтобы быть понятым. И как примирить все это в себе, я не знаю.

Альгерд и Юля уже 5 лет вместе. Фото: Личный архив

ДОСЬЕ «КП»

Альгерд БАХАРЕВИЧ , 43 года. Писатель и переводчик. Сооснователь реформаторского литобъединения «Бум-Бам-Лит». Автор полутора десятков книг прозы. Среди популярных романов - «Сарока на шыбеніцы», «Шабаны», «Дзеці Аліндаркі», «Белая муха, забойца мужчын», «Сабакі Еўропы», эссе о классиках белорусской литературы «Гамбургскі рахунак Бахарэвіча» (2012). По роману «Шабаны» в Купаловском театре поставлен спектакль. Женат, есть дочь от первого брака.

А В ЭТО ВРЕМЯ

Известный поэт Андрей Хаданович недавно опубликовал свой перевод стихотворения, написанного на искусственном языке бальбута, который придумал один из персонажей романа «Сабак і Еўропы ». Кстати, словарь бальбуты и ее краткие особенности также есть на страницах романа.

Вот оригинал на бальбуте:

Legoing klinkutima

Für Imre von Stukar

Akkou klinkuta

Deu natuzu

Tau

Tajnobalbutika da ujma sau onoje,

Skutoje dutributima da broje

Dinagramutima, sau neokuz nekau –

O bu tau kvaj legoje da samoje

Da u sprugutima tau bu pavuzu, mau

Komutko noje.

Klinkutima legoing,

Tau

ufjutima akkou.

Danuo kvaj da bif aluzu Neistuta.

Dukoju da rukoju tau stogou

Kalau tau bu legoje kvaj balbuta.

Da bu sprugutima skamuta tau okuzu,

Minutima o jaf bu tau takuzu:

Psautima grimuta da kraputa

Strilonatutima, sau

Bim primuzu tau.

- Па-за ўсякімі сумневамі, пачэсна быць аўтарам першых вершаў на новай мове, але й зрабіцца першым перакладчыкам паэзіі з гэтай мовы на сваю – таксама тая яшчэ спакуса, якой аўтар гэтых словаў з радасцю паддаўся. Вось жа, прыемнага чытання, шаноўныя сябры, беларускі паэт Бахарэвіч у перакладзе на беларускую, - написал Хаданович перед публикацией перевода на сайте "Будзьма беларусамі".

Лягчэйшы за паперу

Імрэ фон Штукару

Нібы папера,

Над якою

Ты

Складаеш лёгкі верш або гросбух панылы,

Свой дзённік, што вядзеш адсюль і да магілы,

Нікому і ў нішто дасланыя лісты, –

Аднойчы знойдзеш крылы й небасхілы,

Сарваўшыся ў прадонні нематы,

Таварыш мілы.

Ты ўжо цяпер пра смерць такую сніш:

Ляціш,

Бязважкі аркуш папяровы,

Лягчэйшы за прыдуманыя словы,

Не блізкі й не далёкі, а паміж,

Дзе ўбачыш высь жахлівую – такую ж,

Як хвіля, калі ўсё бліжэй ты чуеш

Сабачы брэх і іншы гук, такі ж,

Як рып паперы, –

Ты, што даў ёй веры.

Подпишись на наши новости в Google News!

Поделиться:
Читайте также